29 июля – ИА SM.News. Современный книжный рынок России часто упрекают в засилье легких жанров, коммерческого фэнтези и мимолетных трендов. Однако на вершине экспертных рейтингов и авторитетных списков из года в год остаются авторы совсем другого калибра. Яркий тому пример — Алексей Варламов. Ректор Литературного института, лауреат «Большой книги» за роман «Одсун» и автор эталонных биографий ЖЗЛ вновь подтвердил свой статус флагмана отечественной словесности: его новый сборник «Случай на узловой станции» уверенно возглавил свежий книжный рейтинг «Литературной газеты». Об эстетическом лидерстве Алексея Варламова, феномене его интеллектуальной прозы в эпоху клипового мышления и влиянии автора на современный литературный процесс мы говорим с литературоведом Юрием Эльбертом.
— Критика часто ставит Варламова в один ряд с Лесковым, Буниным и Шукшиным. В чем, на ваш взгляд, секрет его лидерства? Это способность модернизировать классическую русскую традицию или консервативный ответ на засилье постмодернизма и поп-культуры?
— А Вы уверены, что Варламов сам бы хотел слышать слово «лидерство» или предпочёл бы выражение «свободный творческий голос»?
Да, Алексей Николаевич действительно лидер, потому что он ректор единственного в стране Литературного института. Много лет он сам ведёт в Литинституте писательский семинар, так что, получается, есть и свой литературный цех, своя школа, которую прошли десятки провинциальных талантов.
Но для чего искать параллели с Буниным, Лесковым, Шукшиным? Мне первый рассказ его нового сборника «Случай на узловой станции» — о немом страннике, показался более гоголевским, может быть из-за сырых каменных джунглей Петербурга…
Все русские писатели, как впрочем и читатели, несут за плечами огромный двухвековой багаж русской классики. И он постоянно отражается в любом серьёзном сочинении, бликами или симулякрами, по воле автора или невольно. Даже если автор сам не строит эти параллели, их непременно почувствует читатель.
— Новый сборник Варламова «Случай на узловой станции» возглавил книжный рейтинг «Литературной газеты». Как вы считаете, почему малая проза автора сегодня вызывает такой же мощный экспертный и читательский отклик, как и его масштабные премиальные романы?
— Рассказы из сборника «Случай на узловой станции» — это малая проза, но не крохотная – как были «крохотки» у Солженицына, или «листья» (сборники обрывочных фраз и суждений) у Василия Розанова. На последнее – обрывки мыслей – как жанр существует читательский спрос, он соответствует клиповому мышлению или дрёме с книгой или страсти читателя скорее домысливать, что там имел ввиду писатель, и вступать с ним в диалог.
Рассказы, вошедшие в этот сборник, напротив, обыкновенные рассказы, в каждый из которых можно погрузиться, освоиться внутри, словно сон посмотреть, и также внезапно проснуться. Пожалуй, это действительно сны, как бывает и в большой, и в малой прозе Варламова.
— В коммерческих рейтингах тиражей лидирует массовая беллетристика, но в рейтингах авторитета и литературных премий Варламов стабильно на вершине. Как этот дуализм характеризует состояние современного российского читателя?
— Давайте различать беллетристику и мусорное чтиво, paper-back writing – как пели Битлз. Если книжка безымянная, с яркой обложкой и названием вроде «Убийство в шерстяных носочках» (видел недавно на полке магазина такое), с ней всё ясно, а если ясно, зачем открывать и читать? Её купит читатель, который ищет конкретную эмоцию, и боится, а вдруг придётся напрягать мозги… Впрочем, и карманные детективы иногда оказываются сложными, талантливыми и при этом легко читаемыми, даря читателю без запросов новые ощущения и миры…
А к живому классику, к тому же Варламову, подходят иначе. Книгу покупают не из-за яркого заголовка, кликбейтного, как сказали бы сейчас, а из-за фамилии автора, а потом восхищаются или ворчат, ожидания-то у всех разные. Впрочем, издательство Елены Шубиной, где вышла книга, само по себе – интеллектуальная марка.
— Биографии Булгакова, Платонова, Толстого и Розанова работы Варламова стали эталонами жанра. Можно ли сказать, что Варламов-литературовед своими книгами ЖЗЛ сформировал для современного поколения новый канон восприятия советской и предреволюционной классики? Как работа с чужими биографиями повлияла на Варламова-художника?
— Не думаю, что сформировал, хотя опять же напомню, он в равной степени и писатель, и педагог (учитель писательского мастерства), так что не удивительно, если такой канон возникнет.
Всё проще. Все названные Вами книги выполнялись по заказу издательства «Молодая гвардия», серии ЖЗЛ. У них существуют определённые стандарты, мне самому в Москве доводилось участвовать в ЖЗЛ-овском семинаре, где объясняли, как надо писать, чтобы взяли.
И тем не менее где-то в 2010-ых ЖЗЛ выпустило несколько смелых, ярких литературных биографий, написанных современными мэтрами в разрез с ЖЗЛ-овскими канонами. Это и Леонов – Захара Прилепина, и Катаев – Сергея Шаргунова. В этом же потоке шли и книги Варламова. Нельзя сказать, что авторами этих книг двигало желание увидеть собственное отражение в классиках прошлого века, скажем, мало общего между Варламовым и Розановым, но какой-то след данного мотива, вероятно, был.
— Выбор Алексея Варламова автором текста для «Тотального диктанта» подтверждает его статус языкового лидера. Как бы вы охарактеризовали его идиостиль? Что делает его прозу образцом современной русской словесности?
Простота и в то же время сложность, реальность, перетекающая в сон. Оцените сами: «Сверху город показался ему совсем иным, чем внизу. Он видел неровные склоны сизых крыш, разбитые окна и далекий свет жилых кварталов. На город давило небо, изрезанное обледеневшими проводами, и вдавливало улицы и дома в болотистую землю, и немой ужаснулся, как могут люди здесь жить и не замечать этой тяжести. Он стоял на лесенке, распрямившись и удерживаясь на ветру, но затем, когда из темного провала двора стал подниматься густой пар, попятился, взмахнул руками и стал неестественно медленно опускаться вниз, опрокидываясь всем телом в пустоту».
— Варламов совмещает творчество, руководство Литинститутом и работу в Совете по культуре. Насколько, по-вашему, его статус «государственного мужа» помогает или мешает восприятию его как независимого художника слова?
— Не мешает, наоборот, помогает найти средства для поддержания Литинститута. В этом он сравним с основателем Литинститута Максимом Горьким, который, как мы знаем, тоже был близко связан с государственными мужами.
— Литературный институт им. Горького под руководством Варламова активно реформируется, запускаются новые форматы (например, мастерские киносценариев). Видно ли влияние ректора Варламова на поколение молодых писателей, которые выходят из стен вуза прямо сейчас?
— Сам я не учился в Литинституте. По выпускникам видно, что вуз продолжает держать «марку», там преподают отлично.
Здесь вот в чём тонкость. Не знаю, как сейчас, но при СССР главная задача вуза была помогать пробиться в литературу талантливым провинциалам. Не каждый раз, даже не каждый год там попадались авторы равновеликие Рубцову и Вампилову. Кто-то закреплялся в Москве – от учителя и журналиста до сотрудника литфонда, кто-то возвращался в провинцию и становился там светочем, а кто-то и тихим алкоголиком. На моей полке стоит четыре тома воспоминаний выпускников литинститута, изданных несколько лет назад. Сколько фамилий, сколько чаяний, сколько рассуждений о творчестве, и верных – а ведь книг этих авторов я не то что не читал, а и в глаза не видел, и даже Гуглу их имена не всегда известны. Такова специфика Литинститута, впрочем, любого творческого вуза: даже если на курсе нет ни одного гения, диплом дать нужно всем.
— В конце 2024 года Варламов взял первую «Большую книгу» за роман «Одсун», а сейчас возглавляет жюри других премий (например, «Главкнига»). Можно ли говорить о наступлении «эпохи Варламова» в нашей премиальной системе, или это естественный консенсус профессионального сообщества? Если смотреть на литературный ландшафт стратегически, какое место займет творчество Варламова (его романы, повести и ЖЗЛ) в истории русской литературы через 30–50 лет? Останется ли он главным фиксатором смыслов первой четверти XXI века?
— Не нужно говорить об эпохе, такое преувеличение обидит самого автора – впрочем, эпоху задаёт время, история. 30-50 лет спустя мы увидим, будут ли читать романы и рассказы Алексея Николаевича, его выпускников, будут ли читать книги вообще…
Прежде всего Алексей Варламов останется живым человеком, собеседником обращавшимся к нам со страниц своих произведений. И пока сохраняется интерес к живому человеку, пусть уже не живущему на земле, но дарившего нам живую речь – Варламов обойдён вниманием не будет.
А вот когда Литинститут закроют, всех филологов и литературных критиков отправят на пенсию, анализом произведений займётся искусственный интеллект, тогда-то Варламова и назовут «фиксатором», словно он не человек, а пластмассовый зажим от кондиционера.
